«Природа тоже не сама себя придумала»
Солнце над кибуцем еще не успело выжечь утреннюю прохладу, но воздух уже пахнул сухой травой, нагретым бетоном и парным молоком.
Пятнадцатилетняя Лика шла по дорожке между невысокими белыми домиками, и ее кроссовки на огромной подошве шумно шлепали по гравию. В руке она держала телефон, выискивая остатки интернета, а на плече висел футуристический рюкзак. Лика была яркой, как неоновая вывеска: кислотно-розовый худи оверсайз, рваные черные джинсы, а сквозь темно-русые волосы пробивались широкие, ядовито-зеленые пряди. Вся она была манифестом и громким заявлением.
Бабушка Това ждала ее на веранде. Сорок лет Това проработала на кибуцной ферме дояркой. Ее руки были крупными, с узловатыми пальцами и гладкой, словно отполированной кожей, а лицо — загорелым и иссеченным глубокими морщинами, вокруг которых всегда светились живые, молодые глаза. На Тове была простая синяя рабочая рубашка и выцветшая панама.
— Приехала, бунтарка, — Това улыбнулась и обняла внучку. От бабушки пахло мылом, сеном и чем-то очень надежным. — Ну и птица ты у меня теперь. Зеленая.
— Ба, это тренд, — Лика фыркнула, но прижалась к плечу. — В городе все так ходят. Там скучно быть серой массой.
Они пили чай на веранде, и Лика то и дело поглядывала на часы, не зная, куда деть свою бурлящую городскую энергию среди этой звенящей сельской тишины.
— Ладно, шустрая моя, — Това поднялась, аккуратно поставив чашку. — Раз уж ты у меня в гостях, пойдем покажу тебе мое королевство. Посмотрим, откуда твой утренний капучино берется.
На ферме было оглушительно тихо и чисто. Вокруг тянулись ряды современных навесов, пахло свежим силосом, а в стойлах стояли огромные черно-белые коровы с влажными, ленивыми глазами. Това подошла к одной из них, похлопала по крутому теплому боку. Корова глухо вздохнула и ткнулась носом в бабушкин рукав.
— Вот смотри, Лика, — тихо сказала Това, поглаживая корову между ушей. — Ты в городе привыкла, что все имеет свой цвет, марку, обертку. Все кричит, как твои зеленые волосы. Каждому хочется оставить свой след, закричать: «Посмотрите на меня!». А здесь всё начинается с тишины. Корова спит на теплой земле, ест зеленую траву и золотистый комбикорм, пьет прозрачную воду под солнцем. Внутри нее перемешиваются все краски мира. А на выходе дает что?
Лика посмотрела на прозрачную пластиковую трубку, по которой в общий бак бежал густой, пенящийся белый поток.
— Белое, — буркнула девочка.
— Белое, — кивнула Това. — Потому что молоко — это не просто еда. Это первая сила, в которой нет борьбы. Земля отдала корове свои соки, а корова переплавила их в чистую щедрость. Творец ведь не зря так всё устроил, Лика.
Лика оторвала взгляд от трубки и удивленно вскинула брови:
— Ба, какой Творец? Мы в двадцать первом веке, алло. Приехали. Это просто биология, генетика и отлаженный рацион. При чем тут религия?
Това тихо рассмеялась, и морщинки вокруг ее глаз собрались в теплые лучики.
— А кто тебе говорит про религию, глупенькая? Религия — это в книжках. А я тебе про жизнь говорю. Назови это природой, если хочешь, только природа тоже не сама себя придумала. Но кто-то же всё это так устроил, Лика. Не человек ведь корову научил молоко делать. И оно белое именно поэтому — идет из самого Источника, до того, как мы успели разложить его на твои умные правила и калории. Это чистый дар: «на, возьми».
Лика молча смотрела на бегущую по трубкам пену. Ее скепсис никуда не делся, но спорить больше не хотелось. В ее приложении на телефоне мир был разобран на холодные пиксели и цифры. А здесь, в руках бабы Товы, он вдруг показался огромным, живым и кем-то очень круто настроенным.
В полдень, когда жара прижала кибуц к земле, они вернулись в прохладный дом. Това сразу засуетилась у деревянного буфета, собирая обед, и вскоре накрыла стол на веранде.
Это была настоящая кибуцная трапеза, от которой кружилась голова. В центре стояло глиняное блюдо с молодым сыром, покрытым крупными каплями влаги, глубокая пиала с густой, желтоватой сметаной, в которой ложка стояла, как влитая, и брусок свежего сливочного масла, завернутый в пергамент. А рядом, на деревянной доске, остывал высокий творожный пирог. Его подрумяненная корочка чуть потрескалась, обнажая нежную, воздушную сердцевину, от которой шёл сумасшедший аромат ванили и теплого молока. У Лики невольно потекли слюнки, но она тут же сурово нахмурилась и вытащила телефон.
— Ба, ну ты чего… Это же пальчики оближешь, конечно, но здесь же сплошные жиры! Удар по организму, чистый холестерин. Мое приложение сейчас взорвется.
Това остановилась, держа в руке нож для пирога, и посмотрела на внучку с мягкой иронией:
— Жиры? Удар? А ну-ка, покажи мне, что ты там в городе целыми днями в себя заливаешь? Черная кола, химические энергетики ядовитых цветов, чтобы до полуночи в экраны смотреть, да резиновый мармелад. Вы пьете краску и сахар, Лика, и думаете, что обхитрили природу. А этот пирог — он честный. Знаешь, почему он такой вкусный? Потому что у него есть корочка.
Бабушка отрезала щедрый, пышный кусок и положила его на тарелку внучке.
— Молоко само по себе растекается, а пирог держится. Потому что тепло и форма сделали свое дело. Все живое любит форму, Лика. Даже свет в доме красивее, когда у него есть окно. Творец дал нам основу, но нужен еще наш земной труд, наш сосуд, чтобы ее удержать. Твоя химия в банках — это сплошная сухая корка без капли жизни внутри. А здесь всё в ладу. Ешь и не бойся.
Лика посмотрела на пирог, отложила смартфон и зачерпнула ложкой кусочек. Творожная масса буквально растаяла на языке — мягкая, в меру сладкая, с глубоким сливочным вкусом. Девочка зажмурилась от удовольствия.
— Ладно, ба. Твоя правда. Это нереально вкусно. Никакой батончик рядом не стоял.
Това удовлетворенно кивнула, подошла к старому платяному шкафу и достала оттуда простую, ослепительно чистую белую полотняную блузку с легкой вышивкой на вороте.
— Ликуш, — мягко попросила бабушка. — Скоро в столовой начнется праздник субботы. Надень вот это. Сними свой розовый панцирь.
Лика отступила на шаг, взглянув на блузку, потом на свои зеленые пряди в зеркале.
— Ба… Ну это же вообще не мой лук. Я в этом буду как чистый лист. Никакой индивидуальности.
Това подошла ближе и вложила прохладную ткань в руки внучки. Её узловатые пальцы доярки были удивительно нежными.
— В том и фокус, маленькая моя. Быть яркой среди ярких — легко. Попробуй стать чистым листом. Индивидуальность — это то, что внутри тебя Творец зажег, твоя искра. А розовая кофта — просто забор, за которым ты прячешься. Творец не носит брендов, Лика. Когда человек перестает все время кричать о себе, его почему-то лучше видно. Белый цвет не стирает тебя, он убирает лишний шум, чтобы люди могли посмотреть прямо в твои глаза. Попробуй.
Лика крутила в руках блузку. Ткань пахла солнцем и ветром. Бунт внутри нее привычно поднял голову, но, встретив спокойный, любящий взгляд бабы Товы, утих, словно растворился в этой белизне.
Вечером в общую столовую кибуца вошла необычная пара. Пожилая доярка в синей праздничной рубашке и тоненькая девочка-подросток. На девочке была свободная белая блузка. Из-за этой чистоты полотна ее зеленые волосы больше не казались вызовом — они легли на плечи как живые изумрудные нити.
Столы ломились от еды, повсюду звенели бокалы, шумели люди, но Лика больше не пряталась в экран телефона.
В столовой кто-то негромко запел старую субботнюю песню. Один голос подхватил другой, потом третий — и вскоре уже весь зал гудел мягко, спокойно, будто сам вечер дышал этой мелодией.
Лика замерла.
Эту песню Това пела ей когда-то в детстве. Тихо. На кухне. Когда Лика плакала, злилась или пряталась под одеялом после очередной школьной войны с миром.
Телефон на столе снова завибрировал.
Лика машинально посмотрела на экран. Сообщения сыпались одно за другим.
Она медленно перевернула телефон экраном вниз.
Потом вдруг придвинулась ближе к бабушке, обняла её за плечи и негромко подхватила песню вместе с ней.
Това удивленно повернула голову, а потом улыбнулась.
И среди шума голосов, белых рубашек, запаха хлеба и теплого молока Лика вдруг почувствовала себя не ярче всех.
А — на своем месте.
Ольга Куркулина
