«…А Второй Храм, во времена которого занимались Торой, заповедями и добрыми делами, почему был разрушен? Потому что в нём была беспричинная ненависть».
Йома 9б, Вавилонский Талмуд
Вступление
В еврейской традиции 9 Ава — это не просто траурная дата календаря. Это день, в котором будто бы собраны самые тяжёлые удары, пережитые народом Израиля за всю его историю. С древнейших времён и до поздних эпох именно с этой датой связывают крушения, изгнания, разрушения и внутренние переломы, после которых народ Израиля уже не мог оставаться прежним.
Согласно традиции, именно 9 Ава было вынесено решение, что поколение пустыни не войдёт в Землю Израиля после греха разведчиков. В этот же день был разрушен Первый Храм вавилонянами в 586 году до н. э., а затем Второй Храм римлянами в 70 году н. э. Позднее с 9 Ава связывали и другие трагические события: изгнание евреев из Англии в 1290 году, изгнание из Испании в 1492 году, а также начало процессов в Европе XX века, которые в итоге привели к Катастрофе европейского еврейства.
Но если смотреть глубже, 9 Ава — это не столько вопрос точного совпадения дат, сколько символ. Это символ состояния, в котором народ Израиля отходит от главного принципа своего существования: быть соединённым «как один человек с одним сердцем» и через это быть проводником света единства для всего мира.
Именно поэтому 9 Ава — это не только день памяти о разрушенных стенах Иерусалима и сожжённых камнях Храма. Это день, который напоминает: главная опасность для Израиля начинается не с внешнего врага, а с внутреннего раздора и ненависти. Когда исчезает единство, рушится не только государство, но и духовная основа народа.
Второй Храм: величие Израиля
Период Второго Храма был одним из самых прекрасных этапов в истории возвышения народа Израиля. После возвращения из Вавилонского изгнания иудеи снова обрели свою землю, восстановили Храм и постепенно превратились в духовный центр, вызывавший уважение даже у великих держав того времени.
В книге М. Лайтмана этот период показан как время, когда народы мира ещё видели в Израиле особую мудрость. Одним из ярких символов такого отношения стало внимание царя Птолемея II Филадельфа к иудейскому закону и иудейской мудрости. По преданию, именно при нём был осуществлён перевод Торы на греческий язык — Септуагинта. Для эллинистического мира это был не просто перевод религиозного текста, а встреча с особым духовным явлением.
Величие Израиля в тот период заключалось не в военной силе и не в богатстве. Оно заключалось в способности народа хранить внутренний закон единства, взаимной ответственности и связи с Творцом. Пока этот внутренний закон жил между людьми, народ Израиля мог быть примером для других народов.
Именно поэтому Второй Храм был не просто зданием. Он был символом связи: между человеком и Творцом, между человеком и ближним, между народом Израиля и его духовной миссией. Храм стоял до тех пор, пока в народе ещё сохранялась внутренняя основа — внутренний Храм, построенный в сердцах людей.
Но постепенно эта основа начала разрушаться. Сначала почти незаметно: через увлечение чужой культурой, через желание быть «как все», через потерю внутренней связи между людьми. Затем всё более открыто: через борьбу партий, личные амбиции, покупку должностей, предательство и ненависть. Так с высокой духовной горы народ начал движение в глубокую яму.
С вершины — в бездну
Падение началось не с римлян. Иудея находилась между двумя крупными эллинистическими державами — царством Птолемеев в Египте и Селевкидской империей в Сирии. Внешне это была сложная политическая ситуация, но главный кризис происходил не снаружи, а внутри иудейского общества.
Часть иудеев всё сильнее тянулась к эллинистической культуре. Они хотели сделать Иерусалим похожим на греческий полис, заменить внутреннюю духовную основу внешней «современностью», ослабить связь с традицией и приблизиться к культуре окружающих народов. Так появились евреи-эллинисты, которые не просто перенимали греческие обычаи, но и постепенно начали бороться против собственного народа.
Особенно тяжёлым ударом стало то, что должность первосвященника превратилась в предмет политической торговли. Ясон, затем Менелай и другие лидеры эллинистической партии добивались власти через деньги, интриги и поддержку внешних правителей. Первосвященство, которое должно было быть символом духовного служения, превратилось в инструмент борьбы за власть.
Именно на этом фоне прозвучал призыв Матитьягу Хасмонея: «Кто за Творца — ко мне!» Согласно преданию, он выступил против насильственного насаждения эллинистических культов и убил еврея-эллиниста, который был готов принести жертву идолу. Этот эпизод стал началом восстания Хасмонеев.
Восстание Хасмонеев, которое мы сегодня связываем с праздником Ханука, внешне выглядит как победа над греками. Но если смотреть глубже, это была прежде всего внутренняя гражданская война между иудеями, сохранившими верность духовной основе народа, и евреями-эллинистами, которые пытались насильственно изменить облик Израиля. Победа Маккавеев была великой, но она не остановила главный процесс: внутренний распад продолжился.
Позднее сами Хасмонеи, поднявшиеся как защитники веры и единства, постепенно превратились в династию правителей, увлечённых властью, завоеваниями и насильственным обращением других народов. То, что начиналось как борьба за духовную свободу, стало борьбой за политическое господство. Так народ, призванный строить единство на любви к ближнему, всё больше втягивался в силовую логику обычных царств этого мира.
Иудейская катастрофа: разрушение Второго Храма
Когда Иудея стала римской провинцией, это ещё не означало неизбежной катастрофы. Римляне, как и греки до них, не стремились сразу уничтожить еврейскую веру или полностью стереть еврейский образ жизни. Их интересовали порядок, налоги и политическая лояльность. Формально у евреев ещё оставалась возможность жить своей внутренней жизнью, сохранять Храм, традицию и общинное устройство. Но к этому моменту главная опасность уже находилась не снаружи, а внутри самого народа.
После смерти Ирода и последующих политических потрясений Иудея постепенно превратилась в нестабильную римскую провинцию. Власть наместников часто была грубой, коррумпированной и провокационной. Однако сами по себе римские наместники ещё не могли бы разрушить народ, если бы внутри него сохранялась связь. История этого периода показывает: внешний нажим становится смертельным тогда, когда народ уже разорван изнутри.
Иосиф Флавий, главный исторический свидетель Иудейской войны, описывает этот период как постепенное сползание общества в хаос. Один наместник сменял другого, но положение не улучшалось. При Валерии Грате римская власть начала произвольно назначать и смещать первосвященников, превращая духовную должность в политический инструмент. При Понтии Пилате конфликт обострился ещё сильнее: он попытался внести в Иерусалим изображения кесаря, что воспринималось евреями как грубое нарушение их древних законов.
Филон Александрийский, еврейский философ эллинистической эпохи, описывал правление Пилата крайне резко. По его словам, оно было наполнено взяточничеством, оскорблениями, грабежами, вспышками ярости, незаконными казнями и непрерывной жестокостью. Это важное свидетельство: Филон был не просто религиозным автором, а образованным представителем еврейско-эллинистической интеллектуальной среды. Его оценка показывает, что кризис между Римом и Иудеей был не случайным эпизодом, а частью общего разложения управления и доверия.
Позднее, при наместнике Феликсе, внутренняя ситуация стала ещё хуже. С одной стороны, он пытался бороться с разбойниками и вооружёнными группами. С другой — его правление не остановило распад, а лишь углубило его. В это время появились сикарии — радикальная группа, получившая название от коротких кинжалов, которые её члены прятали под одеждой. Они смешивались с толпой и внезапно убивали тех евреев, кого считали предателями или противниками своей линии. Их первой крупной жертвой стал первосвященник Ионатан.
Это был страшный перелом. Террор был направлен не против внешнего врага, а против своих. Сикарии убивали евреев среди иудеев, в самом центре еврейской жизни. Народ начал бояться не только римлян, но и собственных братьев. В книге Лайтмана этот момент показан как важнейший симптом: когда внутренняя ненависть становится нормой, народ теряет способность отличать борьбу за свободу от саморазрушения.
При Феликсе вспыхнул и конфликт в Кесарии между евреями и сирийцами за право считать город своим. Евреи ссылались на то, что Кесарию построил Ирод, а он был иудей. Сирийцы отвечали, что по своему облику город был греческим: с храмами, памятниками и эллинистическими учреждениями. Спор быстро перешёл к оружию. Феликс оказался неспособен навести порядок и передал дело на рассмотрение императору Нерону. Так даже местный городской конфликт стал частью общего политического взрыва.
После Феликса на короткое время пришёл Порций Фест. «Еврейская энциклопедия», на которую ссылается Лайтман, описывает его как более справедливого правителя по сравнению с предшественниками. Иосиф Флавий пишет, что Фест пытался наказывать нарушителей порядка: ловил разбойников и казнил их. Но он пробыл у власти всего два года, и его короткое правление не смогло изменить общую тенденцию.
Его преемник, Луций Альбин, разрушил даже то немногое, что удалось исправить Фесту. По описанию Иосифа Флавия, Альбин воровал, грабил, облагал страну чрезмерными налогами и выпускал из тюрем преступников за выкуп. В тюрьмах оставались только те, кто не мог заплатить. В результате Иерусалим наполнился вооружёнными шайками, каждая из которых имела своего главаря и грабила мирных жителей.
Тацит, римский историк, подытожил этот процесс коротко и жёстко: терпение иудеев ещё держалось, пока после Альбина не пришёл Гессий Флор — и именно при нём началась война. В книге Лайтмана приводится и оценка исследовательницы Хелен Бонд: по сравнению с Флором даже Альбин выглядел почти образцом нравственности. Флор, согласно Иосифу Флавию, не просто плохо управлял провинцией — он фактически провоцировал иудеев на восстание.
Одним из непосредственных толчков к взрыву стал погром в Кесарии в 66 году н. э. Иосиф Флавий пишет, что за короткое время там были убиты десятки тысяч евреев, а город фактически лишился своего еврейского населения. Пол Джонсон, современный британский историк и автор книги «История евреев», отмечает, что Великое восстание началось не сразу в Иерусалиме, а именно с кесарийского погрома, на который римский гарнизон практически не отреагировал.
Так началась Иудейская война. Но трагедия заключалась в том, что это была не только война против Рима. Очень быстро она стала войной иудеев против евреев. Внутри Иерусалима столкнулись разные группы: умеренные, желавшие переговоров; ревнители, требовавшие войны до конца; сикарии; вооружённые группировки, боровшиеся за власть и запасы. Город оказался не только осаждён извне, но и разорван изнутри.
Иосиф Флавий снова и снова подчёркивает: внутренний раздор был страшнее римской армии. Он пишет, что жертвы уже не видели большой разницы между жестокостью римлян и жестокостью собственных соплеменников. Для многих плен у римлян казался меньшим злом по сравнению с тем, что творилось внутри города. Это не просто историческая деталь, а главный нерв всей катастрофы: народ, созданный на условии единства, оказался в состоянии взаимного уничтожения.
Особенно страшным фактом стало уничтожение продовольственных запасов. В Иерусалиме к началу осады находились огромные массы людей: жители города, беженцы и паломники, пришедшие на Песах. По данным Иосифа Флавия, число людей в городе достигало 2,7 миллиона человек. Даже если эта цифра вызывает споры у историков, сам факт огромного скопления народа очевиден. Город был рассчитан на большие праздничные собрания и имел запасы, способные поддерживать осаду. Но враждующие группы сами сожгли зерно и припасы друг друга.
Иосиф Флавий описывает это как безумие, которое фактически исполнило волю римлян. Вместо того чтобы объединиться перед внешней угрозой, группировки внутри города уничтожали то, что могло спасти всех. Уильям Уистон, известный английский переводчик трудов Флавия, в своём комментарии к этому эпизоду писал, что римляне не смогли бы взять Иерусалим, если бы мятежные евреи не были так страстно увлечены собственным разрушением.
Голод стал последним этапом катастрофы. Когда пища закончилась, люди начали вырывать еду друг у друга из рук. Жёны отнимали пищу у мужей, дети — у родителей, матери — у собственных младенцев. Вооружённые отряды врывались в дома и пытали людей, подозревая, что те где-то спрятали хлеб или муку. Стариков били, женщин таскали за волосы, детей бросали на землю ради куска пищи. Это была уже не политическая борьба, а полное разрушение человеческого образа.
Самый страшный эпизод Флавий рассказывает с трудом — историю Марии, дочери Элеазара из Бейт-Эзова, которая в безумии голода убила и съела собственного младенца. Этот рассказ трудно читать и ещё труднее пересказывать. Но Флавий сознательно сохранил его, чтобы показать, до какого предела может дойти народ, когда внутренний огонь ненависти и эгоизма уничтожает все естественные человеческие связи.
Когда римляне наконец ворвались в Иерусалим, город уже был духовно и социально разрушен. По оценке Флавия, за время осады погибло около 1,1 миллиона человек, большинство из них — евреи. Тацит, описывавший события с римской стороны, также говорит о громадных потерях. Но самое главное не в точности цифр. Главное в том, что значительная часть разрушения произошла ещё до окончательного удара Рима — руками самих евреев.
Даже Тит, по свидетельствам, был поражён мощью укреплений Иерусалима и не считал свою победу обычной военной заслугой. Иосиф Флавий пишет, что, глядя на стены и башни города, Тит признавал: такую крепость невозможно было взять только человеческой силой. Позднее, уже после падения Иерусалима, как передаёт греческий софист Филострат в книге «Жизнь Аполлония Тианского», когда Елена Иудейская предложила Титу венок победы, он отказался принять его, сказав, что «нет доблести в том, чтобы покорить народ, которого оставил его Бог».
Флавий передаёт мысль, что римляне видели в раздоре евреев помощь свыше. Веспасиан, наблюдая, как евреи уничтожают друг друга внутри города, считал, что лучше не спешить со штурмом: враги сами ослабят себя гражданской войной. Так внешняя сила стала лишь последним ударом по городу, который уже был разрушен изнутри.
Заключение
Именно здесь раскрывается глубина слов мудрецов Талмуда: «А Второй Храм, во времена которого занимались Торой, заповедями и добрыми делами, почему был разрушен? Потому что в нём была беспричинная ненависть». Внутренняя ткань между людьми была разорвана в клочья. А без этой связи ничего уже не могло удержать Храм.
Бааль Сулам объясняет этот закон через понятия внутреннего и внешнего. В «Предисловии к Книге Зоар» он пишет, что внутри самого Израиля есть внутренняя часть — стремление к Творцу, к отдаче, к исправлению и любви к ближнему, — и внешняя часть, связанная с эгоистическими желаниями и страстями нашего бренного мира. Когда народ Израиля возвышает внутреннее над внешним, это воздействует на весь мир: внутренняя часть народов мира усиливается, а разрушительные силы ослабевают. Но если в Израиле внешнее поднимается над внутренним, то и во всём мире внешняя, грубая сила получает власть над внутренней. Тогда народы мира начинают унижать и давить Израиль.
Именно в этом свете Бааль Сулам рассматривал падение Первого и Второго Храмов. В статье «Изгнание и избавление», опубликованной в газете «Народ», он пишет, что во времена Второго Храма раскол внутри народа усилился и привёл к разделению на две силы: саддукеев — богатую, знатную и внешнюю часть общества, и фарисеев — носителей внутренней линии, связанной с духовным исправлением. Победа внешнего над внутренним привела к власти Рима, разрушению Храма и изгнанию.
Поэтому разрушение Второго Храма 9 Ава 70 года н. э. было не только военным поражением. Это была духовная катастрофа. Римляне разрушили камни Храма, но внутренний Храм — связь между людьми, взаимное поручительство, любовь к ближнему — был разрушен раньше. В этом и заключается главный урок Иудейской катастрофы: внешний враг может разрушить стены только тогда, когда народ отказывается от Завета, данного когда-то его предками.
Именно поэтому 9 Ава остаётся не просто днём памяти о прошлом, а предупреждением на будущее. Он напоминает, что народ Израиля стоит на Завете с Творцом — быть «как один человек с одним сердцем» и нести миру пример единства. Когда этот договор нарушается, все внешние достижения — государство, армия, культура, религия — становятся недостаточными. А когда народ возвращается к единству, он снова становится тем, чем должен быть: проводником света и любви для народов мира.
Илья Элияху Кивенко
