«И расположился там Израиль против горы — как один человек с одним сердцем»
— Тора (Шмот / Исход 19:2)
Ариэль припарковал машину у старой столовой кибуца. Солнце уже садилось, окрашивая поля в густой медовый цвет. Шавуот здесь всегда пах одинаково: сухой соломой, спелыми фруктами и чем-то неуловимым, что Ариэль называл «запахом общей надежды». Но в этот раз надежда казалась запыленной.
Дед сидел на веранде своего домика. На коленях — пожелтевший том Зоар, а на приставном столике — раскрытый покетбук Ариэля. Сёрен Кьеркегор.
— Твой датчанин пишет, что вера — это прыжок в бездну, — дед не поднял глаз, но в его голосе слышалась улыбка. — Приехал всё-таки.
— Приехал, Саба. В университете только и разговоров, что о «выборе себя». Но здесь выбирать будто нечего. Ты видел, сколько новых заборов поставили? Кибуц стал просто набором частных участков. Коммуна закончилась.
Дед наконец закрыл книгу и посмотрел на внука.
— Она не закончилась, Ариэль. Просто люди выросли из старой одежды. Те, кто строил эти дома, думали, что можно просто поделить хлеб и остаться братьями. Но они не знали, что *Творец* вложил в нас аппетит, который нельзя утолить едой. В Талмуде сказано: «У кого сердце больше, у того и желаний больше». Этот голод в твоих друзьях, это их «хочу своё» — это не поломка. *Это в них проснулась жизнь.*
— Но Кьеркегор говорит, что человек должен остаться один, чтобы найти Бога. Совсем один, в пустоте. А ты говоришь о Творце так, будто это общая электросеть. Где здесь я, Саба? Где мой личный выбор, если всё — просто часть одной большой машины?
— *Как раз в том, включишься ты в сеть — или будешь сидеть в темноте*, — дед негромко рассмеялся и погладил обложку Зоар. — Твой Сёрен хочет докричаться до неба из запертой комнаты. Думает: закроет дверь — и станет свободным. Но Творец — это не кто-то «там», наверху. Это сама связь между нами, которая оживает, когда мы открываем дверь друг другу. Эго выталкивает нас из кибуца, заставляет строить заборы и кричать «это моё!». И это нужно. Как ребенку нужно сначала научиться говорить «я», прежде чем он поймет, что такое «мы». Твой прыжок веры — это не полет в пустоту. Это попытка дотянуться до соседа через тот забор, который ты сам и поставил.
Ариэль перевел взгляд на сетчатую изгородь, разрезавшую некогда общую лужайку пополам. В сумерках забор казался непреодолимым.
— Значит, прыгать надо не вверх, а друг к другу?
— *Друг к другу.* В Зоар написано, что мир разбился на части только для того, чтобы мы сами захотели его собрать. Ты ищешь истину внутри себя, но она — как музыка: одна нота — это просто звук. *Музыка начинается между ними.* Молодежь уезжает, потому что в одиночку им тесно, хотя они думают, что ищут свободы. И когда они наедятся этим одиночеством досыта, они спросят: «А зачем я здесь?». И это будет Шавуот — миг, когда ты понимаешь, что ты просто маленькая искорка Света, которая может светить, только если греет других.
— Дед, ты правда веришь, что мы сможем? После всех этих амбиций и селфи?
— Только поэтому и сможете. У дедов эго было маленькое, им было легко делить тарелку супа. А вам будет трудно. Но именно это «трудно» и дает настоящую силу. Рабби Акива говорил: «Люби другого, как себя». Это не про доброту, это про то, как настроить весь мир, чтобы он перестал болеть. Чем сильнее человек хочет «для себя», тем ярче он может вспыхнуть, когда наконец решит светить для всех.
Ариэль молчал. На кухне свистел чайник — как будто кто-то торопил их ответить. Запах сена стал резче в ночной прохладе.
— Саба, а Кьеркегор бы сказал, что ты лишаешь меня моей единственной, личной боли.
— Пусть говорит, — дед встал, опираясь на стул. — Но сначала пусть выпьет чаю. Даже самому одинокому искателю истины в конце концов нужно, чтобы кто-то просто был рядом.
Ариэль посмотрел на две книги на столе. Они лежали рядом — одна о поиске одинокого «я», другая о законах великого Мы. *Между ними больше не было стены. Только общее, долгое эхо.*
Ольга Куркулина
