«Сила Израиля — только в объединении»
— Михаэль Лайтман
Он сидел на веранде маленького дома у самого севера страны и смотрел, как внук возится со старым радиоприёмником.
Тот трещал, ловил шумы, обрывки голосов и музыку, словно пытался вытащить из воздуха чужую память.
— Саба, — вдруг спросил мальчик, — а ты боялся войны?
Старик не ответил сразу.
Только провёл рукой по деревянному столу, будто нащупывал не царапины, а годы.
Вечер пах жасмином и горячей пылью.
С улицы доносился смех соседей.
Где-то лаяла собака.
Обычный израильский вечер.
Но слово «война» здесь никогда не звучало как история из учебника.
Он поднял глаза на внука.
— Ты знаешь, что такое родиться? — спросил он тихо.
— Ну… когда человек появляется.
— А теперь представь, что в ту же секунду, когда ты родился, кто-то уже решил, что ты не должен жить.
Мальчик перестал крутить ручку приёмника.
Старик посмотрел куда-то мимо двора, будто снова увидел тот май.
И начал рассказывать.
— В ту ночь я сидел на крыше дома в Тель-Авиве и смотрел, как ночь медленно вползает в город.
Внизу кто-то танцевал.
Кто-то плакал.
Кто-то обнимал чужих людей так, будто нашёл потерянных братьев.
— «Всё», — сказал сосед, поднимая стакан. — «Есть государство».
Но в голосе не было лёгкости.
Радио хрипело.
Где-то уже стреляли.
Я помню, как отец молча стоял у окна ещё утром.
Старый чемодан так и не был разобран.
Словно никто до конца не верил, что после двух тысяч лет скитаний человеку вообще можно где-то остаться.
А потом наступила полночь.
Британский мандат закончился.
И почти сразу началась война.
Египет.
Иордания.
Сирия.
Ирак.
Ливан.
Армии шли со всех сторон.
Страна, которой не было и суток, уже должна была выживать.
Я тогда был мальчишкой.
Но навсегда запомнил не страх.
А странное чувство, будто весь мир смотрит и ждёт, исчезнете вы к утру или нет.
Мать зажигала свечу дрожащими руками.
Отец чистил старую винтовку.
А я стоял между ними и не понимал, как вообще можно воевать за то, что ещё вчера было мечтой.
— «Почему они идут на нас?» — спросил я.
Отец долго молчал.
Потом сказал:
— «Потому что иногда само твоё существование уже вызывает у кого-то войну».
Прошли годы.
Я стал старше.
Появились дети.
Посадил дерево возле дома.
Научился различать, когда воздух начинает пахнуть бедой.
И вот однажды май снова запах гарью.
1967 год.
По радио звучало имя Насера чаще, чем прогноз погоды.
Синай заполнялся танками.
Сто тысяч солдат.
Миротворцы ООН ушли почти сразу.
Так легко, будто просто освободили место для чего-то неизбежного.
Израиль снова оказался окружён.
С юга.
С востока.
С севера.
Я стоял на автобусной остановке и смотрел на молодых ребят в форме.
Они шутили.
Курили.
Смеялись слишком громко.
Так смеются люди, когда внутри уже всё понимают.
Дома жена тихо складывала документы в сумку.
— «Думаешь, будет война?» — спросила она.
Я посмотрел в окно.
На детей во дворе.
На бельё, которое качал ветер.
На старика, поливающего цветы так спокойно, будто мир вечен.
И вдруг сказал:
— «Здесь никогда не воюют только за землю.
Здесь всё время идёт война за право не бояться жить».
Через несколько дней началась Шестидневная война.
А потом были сирены.
Пыль.
Радио.
Ожидание.
И шесть дней, которые перевернули весь Ближний Восток.
Но спустя годы я вспоминал не карты и не генералов.
Я вспоминал другое.
Как люди в те дни вдруг стали ближе друг к другу.
Как соседи заносили друг другу воду.
Как незнакомые обнимались на улицах.
Как исчезало привычное:
«я отдельно».
Старик замолчал.
Радио снова затрещало.
А потом он тихо сказал внуку:
— Знаешь, что я понял за все эти войны?
Нас можно окружить танками.
Можно перекрыть границы.
Можно оставить против целого мира.
Но по-настоящему мы начинаем проигрывать только тогда, когда перестаём чувствовать друг друга одним народом.
Оля Куркулина
