«Не стой на крови ближнего твоего.» — Книга Ваикра 19:16
В первой половине 1920-х годов мир пытался прийти в себя после Первой мировой войны. Старые империи рухнули, границы перекраивались на ходу, а по территории бывшей Российской империи, особенно по Украине, прокатилась волна жесточайших еврейских погромов. Погибли десятки тысяч людей. Сотни тысяч бежали в Европу, увозя с собой память о вырезанных местечках.
У человечества той эпохи не было даже слова, чтобы описать происходящее. Люди уже видели вырезанные семьи, опустевшие местечки и кровь на улицах, но язык международного права ещё не умел назвать это преступлением.
И всё же сама человеческая память задолго до появления юридических терминов уже знала, что кровь не исчезает бесследно.
«Голос крови брата твоего вопиёт ко Мне от земли.» — Книга Берешит 4:10
Термина «геноцид» ещё не существовало, а международное право защищало суверенитет государств, но почти ничего не могло сделать для человека внутри этих государств.
В мае 1926 года эта трагедия громко заявила о себе в самом центре сытого Парижа. На улице Расин скромный часовщик и еврейский анархист Шолом Шварцбард подошёл к Симону Петлюре, бывшему главе Директории УНР, чьи войска были ответственны за массовую резню, и хладнокровно застрелил его.
Шварцбард, потерявший в тех погромах четырнадцать родственников, не пытался бежать. Он дождался полиции, чтобы превратить будущий суд над собой в трибунал над самими погромами.
За этим процессом с галёрки парижского зала заседаний завороженно следил молодой студент-юрист Рафаэль Лемкин. Его мучил вопрос, который позже изменит международное право: почему мир готов судить человека за убийство одного тирана, но не имеет механизмов, чтобы остановить уничтожение целого народа?
Тогда Лемкин принял решение, определившее его судьбу. Он посвятил жизнь тому, чтобы дать человечеству язык, которым можно назвать абсолютное зло. Он создаст термин «геноцид» и будет добиваться принятия Конвенции ООН, веря, что правовые институты смогут стать щитом, и человек больше никогда не останется один перед лицом уничтожения.
Но столетняя история этих документов обнажила их главное внутреннее противоречие. Закон способен описать зло, дать ему имя и даже осудить его постфактум, но он оказывается бессилен в саму секунду катастрофы, если за ним не стоит мгновенная готовность людей действовать.
Как писал Василий Гроссман: «Чужая боль не бывает чужой.»
Именно в этой точке, где человек остаётся один перед насилием, соединяются две эпохи.
Шварцбард на парижском тротуаре стал символом того, что происходит, когда мир молчит. Если я не встану за мёртвых — их никто не защитит.
7 октября 2023 года вернуло тот же вопрос. Если даже после Нюрнберга, после создания ООН и десятилетий развития гуманитарного права человек в XXI веке всё равно может оказаться один в своей комнате перед резнёй, то что вообще удерживает цивилизацию от распада?
Но ответ пришёл не из международного права.
В секунду, когда помощь не пришла, включилось то, что невозможно прописать ни в одной международной конвенции. Включился народ как семья.
Люди открывали двери домов для совершенно незнакомых людей.
Садились в машины и ехали под пули, чтобы вывезти из огня чужих детей.
Искали пропавших без вести так, словно искали собственных.
Хоронили и оплакивали тех, чьих имён они никогда прежде не знали.
Словно в самой глубине человеческой памяти продолжали звучать древние слова:
«Там, где нет людей — постарайся быть человеком.» — Пиркей Авот 2:5
История Лемкина приобретает почти библейский трагизм. Его юридический щит работает только там, где у людей ещё осталось живое чувство, что чужая кровь — не чужая.
Никакой внешний механизм не способен защитить общество, в котором люди перестали ощущать чужую жизнь своей.
Цивилизация рушится не тогда, когда нарушается параграф, а тогда, когда исчезает живая ответственность людей друг за друга.
И пока человек чувствует чужую боль своей, у мира ещё есть шанс.
Ольга Куркулина
